womenadvisor.ru
robertpattinsonunlimited.com

Крым. Обещание Севастополя (2000)

Херсонес

У Руси есть две обетованные столицы — Киев и Москва. Обетование Киева дано в “Повести временных лет” апостолом Андреем…

“…Хочу по-прежнему здесь учинить Русь”

Время от времени заговаривают о перераспределении столичных функций и даже о переносе столицы. Новой Руси необходима новая комбинация столиц. Но вычерчивать геометрические центры русского пространства или проценты населения крупнейших городов, вообще как-либо проектировать, умышлять трансляцию столичности бессмысленно. Столице нужно обетование, то есть обещание, открывающее надчеловеческий Замысел, а не человеческое умышление о городе.

У Руси есть две обетованные столицы — Киев и Москва.

Обетование Киева дано в “Повести временных лет” апостолом Андреем. В переводе на современный русский язык этот фрагмент звучит так: “Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, узнал он, что недалеко от Корсуни устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и приплыл в устье днепровское, и оттуда отправился вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и стал под горами на берегу. И наутро встал и сказал бывшим с ним ученикам: “Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий, и воздвигнет Бог многие церкви”. И взошел на горы эти, благословил их, и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы той, где после возник Киев…” Далее св. Андрей следует туда, “где нынче Новгород”, затем к варягам, затем в Рим и возвращается в Синоп.

Обетование Москвы дано св. Петром, митрополитом Киевским, перенесшим при Иване Калите русскую кафедру в будущую столицу. В житии св. Петра, написанном св. митрополитом Киприаном, приводится беседа святителя с Иваном Калитой: “Аще мене, сыну, послушаеши и храм Пречистыя Богородицы воздвижещи во своем граде, и сам прославишися паче иних князей, и сынове и внуцы твои в роды и роды. И град прославлен будет во всех градех Руских, и святители поживут в нем, и взыдут руки его на плеща враг его, и прославится Бог в нем; еще же мои кости в нем положени будут”. Иван Калита построил храм Пречистой Богородицы, то есть кремлевский Успенский собор (на месте нынешнего), а митрополит приготовил себе в нем могилу и был похоронен до завершения стройки. Святитель Петр сделался краеугольным камнем Третьего Рима, подобно как св. апостол Петр есть краеугольный камень Рима Первого.

Для Петербурга мы не знаем ничего подобного. Павел Первый полагал обетованным свой Михайловский замок, церковь которого была основана по указанию архангела Михаила, явившегося императору; но это внутригородской сюжет, обоcнование дворца. Город же Петербург основан человеческим умышлением, и этим человеком был царь Петр. Когда архиепископ Феофан Прокопович панегирически уподоблял царя апостолу Петру, он только оттенял существо дела. Знаменательно, что кафедральным храмом города служит не Петропавловский, а Исаакиевский собор, опосредованно празднующий память царя Петра, родившегося в день св. Исаакия Далматского. А в Петропавловском соборе лежит убитый отцом царевич — дань дохристианскому представлению о способе начать город. Да, ветхий Рим стоит на жертве Рема, однако новый, лучше сказать — вечный Рим стоит на жертве апостола Петра. Всегда указывается, что, приговоренный к распятию, св. Петр все-таки сам выбрал способ казни — вниз головой; то есть подчеркивается аспект самопожертвования. Напротив, языческое представление о начале города сводится к жертве другого — брата, сына… Царь Петр полагал, что Константин Великий обосновал Новый (Второй) Рим убийством сына, Криспа. Однако Новый Рим в подобных жертвах не нуждался, так как метафизически последняя человеческая жертва принесена на кресте. Характерно, что базилика на кремлевском месте в Петербурге занята Биржей, тогда как Константин Великий, наоборот, превращал базилики из бирж в храмы.

Возвращение столицы в Петербург было бы новым возвращением к язычеству, повторным подрывом сакральных оснований русской столичности.

* * *

На это могут возразить, что Петербург создал империю. Здесь аберрация: это империя создала Петербург. Создала для того, чтобы уравновесить, примирить Москву и Киев, соединившиеся незадолго до того в общем имперском проекте. Петербургская культура есть сумма московской и киевской культур, почти все ее рубрики и жанры, то есть ее форма, пришли из Киева.

Москва вместила в себя Новгород, вместила и Казань, покуда сохранялся общий знаменатель — Средневековье. Вместить же в себя Киев Москва до конца не смогла, так как при этом приходилось вмещать Новое время. За попытку Москва заплатила церковным Расколом. Для продолжения эксперимента нужна была и экспериментальная площадка: Петербург.

Сегодня Новгород спокоен и успокоена Казань. Москва по-прежнему способна быть новыми Новгородом и Казанью. Иначе говоря, в Москве встречаются три четверти, три метрополии русского мира: северо-восток (и в этом смысле Москва есть также новый Владимир), юго-восток и северо-запад. Сегодня потерян только юго-запад, метрополия Киева. Потеряна Петербургская империя, а удержана Великороссия.

Удовлетворяться границами Великороссии значит удовлетворяться и помещением столицы. Ибо двигая столицу мы рискуем утратить то, что есть: Новгород и Казань, северо-запад и юго-восток, или просто Восток — тот, для удержания которого как раз придумывают перенос столицы. Символический переход Новгорода и Казани в Москву был обеспечен тончайшими приемами культуры, прежде всего системой посвящений Успенского и Покровского (Василия Блаженного) соборов. Можно сказать, эти соборы запечатывают единство трех четвертей русского мира. Кстати, подобного собора в знак воссоединения с Киевом в Москве нет.

Восстанавливать империю, то есть искать союза с Киевом, значит по-новому располагать столичность. Ни для чего другого трансляция столицы не нужна.

Сразу понятно, что эта империя не будет петербургской: в Петербурге нет ничего, что привлекало бы сегодня Киев, для Киева Петербург синоним Москвы. Когда Киев отказывается от петербургской, общерусской культуры, он отказывается от Петербурга, а не только от Москвы.

Уже понятно, что эта империя не будет и московской.

Она может быть только киевской.

Это не значит, что новая союзная столица выбрала бы город Киев — Киев, как и Москва, есть синоним страны, имя метрополии. Это значит, что новая союзная столица может быть только в Киевской Руси. Иначе Киевская Русь не согласится на союз. В жестком варианте это город Киев, в мягком — новый Петербург, город в Киевской Руси. Новая взаимность Киева и Москвы может быть опосредована, смягчена, уравновешена черноморским Петербургом.

Равновесие должно быть выдержанным, когда бы старые столицы сохраняли часть столичности и ни одна не обрекалась бы на участь губернского города, как Киев в петербургскую эпоху.

Где расположен этот центр весов, нервная точка киево-московских отношений, сегодня видно всем, в том числе тем, кто ни в какие обетования не верит: Севастополь, древний Херсонес.

Не касаясь политической возможности и способов такой трансляции столичности, разберем метафизический потенциал самого места.

* * *

Сакральность Херсонеса беспримерна для Руси. Здесь прошел св. апостол Андрей Первозванный. Здесь принял мученическую смерть муж апостольский св. Климент, папа Римский. Здесь умер в ссылке св. Мартын исповедник, также папа Римский. Здесь св. равноапостольный Кирилл, тогда еще Константин, обрел мощи св. Климента. Здесь же апостол славян обрел некую азбуку. Наконец, здесь св. равноапостольный князь Владимир принял крещение — и с ним Русь.

Но по порядку.

Св. Климент был ученик св. апостола Петра, его преемник (через одного) на римской кафедре. Император поставил папу перед выбором: принести жертву “отеческим богам” — или отправляться на корабль, следующий на крайний север, в область ссылки знатных, в Херсонес. Проще говоря, выбор был между принести жертву и стать ею.

В Херсонесе проповедь Климента основала 75 церквей. Узнав об этом, император послал отвратить новообращенных от благочестия. Гнев посланного игемона сосредоточился на Клименте. И так как все мучения были святому легки, Климента просто вывезли на середину моря и утопили. Утопили с якорем на шее, дабы и тело его не досталось ученикам.

Но по молитве учеников море расступилось, обнажив храмоподобную скалу и в ней в пещере светлое тело мученика. При том ученикам открылось не переносить мощи, столь благолепно лежащие во глубине. Но каждое годовое круговращение ко времени кончины Климента море отступало на семь дней и высыхало на шесть миль. Горожане разбивали шатры вокруг гробницы, служили литургии, получали исцеления от мощей и от прикосновения к якорю. Забытый в пещере младенец через год был найден там живым.

О чуде с отливом есть свидетельства VI — IX веков. Когда же в 861 или 862 году Константин-Кирилл остановился в Херсоне (византийская транскрипция Херсонеса) на пути в Хазарию, то услышал, что мощи св. Климента все еще в море. Но херсонцы уже не помнили чуда с отливом и вопросы Константина на сей счет принимали за насмешку. Константин же после усердной молитвы взошел на корабль вместе с епископом и клиром, и приплыл к острову в одной из бухт, в шести римских милях от города, и обошел его со светильником. Раскопали остатки храма и разрушенной гробницы, а в ней обрели нетленными мощи св. Климента; там же был якорь. Мощи перенесли на корабль и в город, где со временем положили в главной церкви — Святой Софии.

Обретение мощей св. Климента и обретение азбуки — две грани одного события, миссии Константина. Философ встретил в Херсоне человека, говорившего и писавшего на языке северного народа. Если это был славянский язык, то Константину как уроженцу полуславянской, полугреческой Солуни он был ясен. Возможно и то, что встреченный был варягом, а письмо было руническим. В обоих случаях написание этой речи было Константину внове. Он по крайней мере включил обретенную азбуку в круг своего рассмотрения, по большей — обретенное было глаголицей. Значение события и в том, что Константину в Херсоне открылся северный, русский мир — огромный чистый лист, поприще апостольского служения. В этой точке фигура Константина совпадает с фигурами апостола Андрея, св. Климента и, в будущем, князя Владимира. У этой фигуры есть еще одно имя — Херсонес. Так сказать, город-апостол. Город апостолов.

Ковчег с частью мощей св. Климента сопровождал солунских братьев все 860-е годы. Братья и их ученики определенно полагали этого мученика патроном славянской миссии. Первый ученик и преемник Мефодия принял в монашестве имя Климент. Это св. Климент Охридский, вероятный автор кириллицы.

Мощи св. Климента Римского Константин доставил в Рим незадолго до своей смерти. Торжественно встреченный ковчег был знаком правоты славянской миссии, сакральности славянского языка. В почитании св. Климента дана тема единства христианского мира.

Другую часть мощей, честную главу мученика, вывез из захваченной Корсуни (русская транскрипция Херсона) великий князь Владимир. Вывез вместе с православной верой.

В XIX столетии единство и преемственность между Херсонесом и собственно Севастополем были означены храмами именно князь-Владимирского посвящения. Строительство монастырского собора в Херсонесе, над крестильной купелью Владимира, и соименного адмиральского собора в Севастополе подчинялись закону сообщающихся сосудов: заимствовались чертежи, средства и материалы, замедление одной стройки вызывало оживление другой.

Из Корсуни великий князь Владимир вывез и жену — сестру византийских императоров. Это другая символическая грань того же события. Князь взял город как веру, веру как жену, жену как город. Мало того: Корсунь была взята как Константинополь, город святой Софии. Корсунь есть знак Константинополя, и этот знак был открыт князю Владимиру.

Открыт он и Западу, сделавшему в Севастополь крестовый поход. Виктор Гюго сравнил осаду Севастополя с осадой Трои. Напомним, что Константин Великий в поисках новой столицы сперва явился в Трою, на малоазийский берег, и лишь затем — в Византий, будущий Константинополь. Другой француз, историк Камилл Руссе, так разъясняет метафору Гюго: “Все это также происходило на уголке земли, на границе между Азией и Европой, где великие империи встретились… Десять лет перед Троей, десять месяцев перед Севастополем”. Не всякий побережный город удостоится таких метафор, как не всякий своим падением вызовет кризис страны.

В Крыму есть дополнительный, ослабленный знак византийской столицы — Керчь. Знаками служат там пролив между Черным и Азовским морями, положение города по отношению к нему, имя “Боспор”, а керченская церковь Св. Иоанна Предтечи — может быть, самая чистая, неопосредованная Византия на пространстве Руси. Но Керчь неоднократно накрывали варварские волны, бесчисленные в Крыму, тогда как византийская столица выдерживала тысячелетний натиск разных орд. Выдерживал и Херсонес. Так, Константин-философ застал его обороняющимся от очередной внешней напасти. Впрочем, забвение чуда с отливом было свидетельством внутренней варваризации. Но когда город уступал варварской силе, например Киеву, эта сила в минуту переставала быть варварской. Так обращались варвары в константинопольской Софии.

Память св. Климента делала Корсунь также знаком Первого Рима. Пути Климента и его мощей суть пути правой веры — и будущей трансляции Римской империи на Русь.

Пути мощей — в Киев и Рим — напоминают пути апостола Андрея Первозванного, как они вычерчены в “Повести временных лет”. Особому почитанию св. Андрея как апостола и патрона Руси предшествовало в Киеве почитание св. Климента в том же качестве. И в обоих случаях путь правой веры на север отворяется Корсунью.

Что мученик Климент действительно причастен сердцевине русской истории, видно из совсем недавнего события. Беловежские соглашения 1991 года состоялись на память св. Климента, 8 декабря по новому стилю. Традиционная культура, где всякое событие осмысливается через церковный календарь, ответила бы на распад страны храмостроительством Климентовского посвящения — в знак молитвенной просьбы о неразделении. Можно сказать, будущее единство страны в руке св. Климента, первого патрона Руси. А значит, в Севастополе, патроном которого он также является.

Действительно, мученичество св. Климента есть центр истории Херсонеса-Севастополя, строительная мистерия пересоздания этого древнего языческого города в христианский.

Здесь позволим себе интуицию субъективную. Все помнят символ Севастополя — памятник затопленным кораблям. На искусственном островке в Большой бухте, против Городской стороны, высится колонна, увенчанная орлом, в клюве которого венок, подлежащий возложению на воду. Едва ли авторы осознавали, что жертва св. Климента и его память иносказаны в таком решении, через девятнадцать с половиной веков. Память затопленных кораблей помогает проявлению этого смысла, поскольку русский флот принес себя в жертву сам. Этой жертвой Севастополь родился в который раз.

Берег моря между Севастополем и мысом Херсонес изрезан малыми бухтами, из которых дальняя от города и ближняя к мысу носит имя Казачьей. В ней существует островок, где двести лет назад академик Паллас видел руины. Сто лет назад раскопки этих руин вели Бертье-Делагард и Костюшко-Валижевич. Они не сомневались, что именно здесь св. Кирилл обрел мощи св. Климента.

Раньше, накануне Крымской войны, Церковь предложила другой взгляд. Взгляд в противоположный конец Большой бухты, лучше сказать в ее начало. Большая бухта есть расширение реки Черной, в устье которой находится древний, первого тысячелетия, пещерный монастырь, а в то время мертвый город, более известный под татарским именем Инкерман (“Пещерная крепость”). Ныне он в черте большого Севастополя. Высеченный в скале над замком бухты монастырь — поистине замковый камень Севастополя. По соседству действовали тогда и действуют теперь каменоломни, а именно в каменоломнях работал сосланный папа Климент. Накануне возобновления монастыря историк Сестренцевич утверждал, что с инкерманскими пещерами можно отождествить 75 церквей, основанных Климентом. Так или иначе, монастырь был возобновлен с соборной Климентовской и второй Мартыновской церквями.

Св. Мартын Исповедник, римский папа VII века, умер в Херсонской ссылке от голода. В предыстории ссылки был Латеранский собор, созванный папой Мартыном чтобы отнестись к монофелитству. Ересь была осуждена, но по смыслу соборных определений император оказался еретиком. Он вызвал папу в Константинополь, где тот продолжал отстаивать соборное православное мнение. В Рим папа не вернулся. В России память св. Мартына сопряглась с борьбой за Крым, когда именем этого святого как общехристианского скреплялся австро-русский союз против турок. Так, самая большая московская церковь из построенных в XVIII веке была посвящена св. Мартыну (соперничать с ней в этом смысле могла только церковь св. Климента).

В житии св. Мартына подчеркивается его привязанность к памяти св. Павла, стремление подражать этому апостолу. Неслучайно московская Мартыновская церковь считалась подражанием собору Святого Павла в Лондоне. Объединение в одном монастыре храмов св. Климента и св. Мартына можно толковать как иносказание Петропавловского посвящения. Которое, в свою очередь, снова отсылает к Риму. Лучшие слова об этом сказаны, конечно, Иоанном Златоустом: “Подобно великому и могучему телу, Рим имеет два светлых ока – тела этих святых апостолов. Не так блистательно небо, когда солнце разливает лучи свои, как блистателен город римлян, озаряющий все концы вселенной этими двумя светилами. Оттуда будет восхищен Павел; оттуда – Петр. Помыслите и содрогнитесь, какое зрелище представит Рим, когда Павел и Петр восстанут там из своих гробов и будут восхищены во сретенье Христа, какую розу подносит Рим Христу, какие два венца украшают этот город, какие золотые цепи опоясывают его, какими обладает он источниками”.

Лишь во вторую очередь Петропавловское посвящение отсылает к Петербургу. Скорее, оно указывает нам на Севастополь как на новый, или, вернее, подлинный Петербург. Как Петербург на Черноморье — на направлении, которому Петр предпочел балтийское. Его Петербург был “Грецией в снегах” и таковым же Римом, то есть постановкой. Тогда как Севастополь-Херсонес есть изначальный для Руси знак Греции и Рима — Первого и Второго.

Можно сказать, что в русском Крыму возобновленный Инкерманский монастырь взял себе тему Первого Рима, а учрежденный в Херсонесе монастырь Владимирский — тему Рима Второго, Константинополя. Третьим посередине между ними высится собственно русский Севастополь с его наглядным Семихолмием, освященным славой бастионов и батарей и разделенным натрое водами по примеру Константинополя и Москвы.

И если трудно обнаружить в Севастополе еще знаки Москвы, то потому, быть может, что Севастополь не другое чем Москва. Он тоже Третий Рим. Истинный Петербург не уклоняется в небытие Четвертого Рима, а остается Третьим.

Как черноморский Петербург, Севастополь есть ворота на пути к Константинополю, его преддверие, а значит, преддверие мистического исполнения русской судьбы. Трагическая пародия этой судьбы — исход империи в Гражданскую войну сквозь горловину Графской пристани в Стамбул — лишь подтверждает истинность такого представления. И делает возможным новое — о Севастополе как первой пристани для будущей Империи и о Константинополе как точке исхождения ее.

Обетование будущего Севастополя приурочено к Инкерманскому Климентовскому монастырю и отыскивается в далеком прошлом. Это “Повесть известна и удивлению достойна о мощах неведомого святого, како обртошася и в коих странах и в коем граде и в которое время, списано многогрешным попом Иаковом в лето 7431 года”, то есть в 1633/34 годах. Отец Иаков, будучи в составе московского посольства к ханскому двору, внимательно осмотрел Инкерман — “городок каменный не велик и немноголюден… и живут в нем татарове и греки и армяни, к тому же городку из моря пролива, и тою проливою с моря приходят корабли от многих стран”. (Поистине, “все флаги в гости будут к нам”!) Отыскивая следы христианских святынь, Иаков обнаруживает чудотворные мощи безымянного святого и мыслит вывезти их в Россию. Но святой является Иакову во сне, по-прежнему не называясь, и возбраняет эту мысль, говоря: “А яз убо хошу по прежнему зде учините Русь”. Эти слова были известны в русском Крыму, воспринимаясь как пророчество екатерининских завоеваний. Сегодня в них снова слышится пророчество.

* * *

В Инкермане единственный раз выходит к морю Внутренняя гряда Крымских гор. Гряда, к которой приурочены знаменитые пещерные города. Климентовский монастырь служит крайним, приморским звеном этой цепи.

А Внешняя крымская гряда вся вышла к морю. Западным краем, мысом Фиолент, она также берет начало в черте большого Севастополя.

Относясь до физики Земли, определения “Внешняя” и “Внутренняя” вполне метафизичны. Они синонимичны явному и тайному, экзотерическому и эзотерическому.

Действительно, Крымские внутренние горы таинственны, прежде всего пещерными городами. Которые кажутся антиподами, антителами побережных городов, их проекциями на обрывы Внутренней гряды. Здесь археологический, аскетический, трудный Крым. Неслучайно крымские столицы — Неаполь Скифский, остготский Дорос (Мангуп), караимская Чуфут-Кале, татарский Бахчисарай, русский Симферополь — держатся Внутренней гряды. Здесь центры силы. Здесь всякий гений места подобен знаменитому в прошлом столетии патриарху караимов Фирковичу, последнему обитателю пещерного города Чуфут-Кале. Посещение Фирковича было несовместимо с туризмом: к нему ехали за книгами, за мудростью, за опытами аскетизма.

Напротив, побережный Крым, подол Внешней гряды, легок, иногда легкомыслен. Здесь гений места будет подобен князю Льву Голицыну — благородному новосветскому виноделу, владельцу разноцветных бухт и гротов. Этот мир запечатлел Айвазовский. Здесь столичность невозможна. Николай Второй подумывал перенести столицу в Ялту; понятно, что Ялта стала бы (и была) только новым Царским Селом, а в целом Южный берег — аналогом петербургских пригородов, центр же силы переместился бы в Севастополь.

Есть на Южном берегу еще одна, особая цепь гор, в которой чередуются отторженцы Внешней гряды, выступившие в море, и остаточные бастионы ушедшей в море или за море суши — невидимой, неставшей гряды. На этих вершинах вновь сгущается археология и крепнут предания. Равным шагом этих мысов пользовались для постановки укреплений Рим, Византия, Генуя и Порта. Известнее других в этом ряду Феодосия, Судак, Алушта, Гурзуф, Ай-Тодор (Ласточкино Гнездо), Балаклава… Тип гения места для этого ряда — Волошин, соединяющий черты Фирковича и князя Голицына. В его приюте пляжный отдых сочетается с духовной практикой, а сам он как-то иномирен, вышел из воды. Потому что эти горы — форпосты Средиземноморья, удержавшиеся за береговую линию, это точки крайнего севера для европейского юга. А вместе с тем, форпосты неставшего мира, ставшего воздухом или ушедшего в море. Этот мир был открыт Богаевскому, как был открыт ему и мир Внутренних гор. Крайний с запада в этой цепи — Херсонес, хоть и низко стоящий.

Итак, Севастополь начинает собой три цепочки, три физики и метафизики. Он столица равно горная, морская и заморская.

* * *

Сугубо горная столица, столица отвернувшихся от моря, внутренних гор — Бахчисарай. Скажем немедля: он есть знак Иерусалима рядом с римским знаком Севастополя. Бахчисарай город иудейский, православный и мусульманский одновременно. Таким его делают караимская Чуфут-Кале (“Иудейская крепость”), Успенский пещерный монастырь — центр русского присутствия в средневековом Крыму, татарские город и дворец. Но и дворец напоминает в плане иерусалимский — сумму каре. И прямой топонимический отсыл — Иосафатова долина, древнее кладбище караимов.

Звезда возможной русской столицы в Крыму видится двойной, русско-татарской: Севастополь и Бахчисарай. Но это и двойственность русской формулы столичности: Третий Рим и Второй Иерусалим одновременно.

Бахчисарай был царским городом. Иван Третий, унаследовав византийское царство, не решился назваться царем в присутствии татарских царей; это сделал лишь его внук. Сложное представление о Москве как новом Константинополе и новой Казани одновременно проясняется в соседстве Севастополя с Бахчисараем. Проясняется, становится наглядным и парадоксальное средневеково-русское уподобление завоеванной Казани гибнущему Константинополю. И гибнущему Иерусалиму. То и другое встречаем в “Казанской истории”, русской повести XVI века. На караимском кладбище Иосафатовой долины каменные надгробия увенчаны чалмами и надписаны на иврите.

Через Севастополь проходит византийский меридиан — строительный меридиан восточно-европейского мира; через Бахчисарай — строительная параллель большого евразийского пространства. От точки этой встречи поднимается к зениту третья ось, видимая, почти осязаемая в Крыму.

Впервые опубликовано: Рахматуллин Р. Обещание Севастополя // Независимая Газета (Содружество НГ). 2000. 25 октября.